Category: литература

Category was added automatically. Read all entries about "литература".

Андрей Орлов (Орлуша) поздравил украинцев с 25-й годовщиной Независимости

Он посвятил Украине пронзительное стихотворение под названием "Независимость" и опубликовал его в Facebook.

"Вітаю тебе, Україно, з 25-річчям!", - написал Орлуша.


Там, где имя своё ему высечь тиран приказал.

От простого решения вдруг иногда всё зависит -

Стать свободным, стать тем, кем ты быть до того не дерзал.

Независимость - суть конституций, решений, призывов,

За которую лилась и льётся народная кровь,

Но потом очень часто под властью правителей лживых

Попадают обманом народы в зависимость вновь.

И опять, штурмовавшие крепости, вы - крепостные,

И опять серп и молот - лишь только орудья труда,

И опять независимы разве что звери лесные,

И - звезда. Не на флаге, а в небе вечернем звезда.

Независимость духа, решения, действия, взгляда

Не зависит от власти, запретов и цвета знамён,

Независимо от положенья и возраста надо

Не зависеть от лжи, не забыть себе милых имён.

Не зависеть от ужаса, боли, сомнения, страха

Не зависнуть в сомненьях, а сделать решающий шаг,

И подставить под пулю расшитую красным рубаху,

Чтобы крови на ней не увидел ликующий враг.

Не зависит от нас, а быть может, мой друг, и от бога,

Кому петь на пиру, а кому на погосте лежать,

Но уж коли была независимой наша дорога,

То по ней наши дети свободными будут бежать.

Независимость - это над рожью лазурные выси,

Независимость - это с любимыми встречи опять,

Независимость - это когда от тебя всё зависит.

Поздравляю тебя, Украина, в твои 25!

(no subject)

Игорь Иртеньев

* * *
Земную жизнь идя до половины,
(Хотя кто знает – сколько жизни той),
Я к жителям соседней Украины
С душевной относился теплотой.

Они мне были как родные братья,
И оттого – на службе ли, в быту –
Я раскрывал навстречу им объятья,
Едва лишь где завижу за версту.

Мне нравились украинские парни,
(Они еще их «хлопцами» зовут),
И дивчин не встречал на свете гарней,
В отличие от наших, от паскуд,

И даже в «г» их этом фрикативном,
В нем было что-то, щось таке було,
Что вовсе не казалось мне противным,
Хотя воспринималось тяжело.

Но как же изменилось все на свете,
И мрачной бездны стоя на краю,
Земную жизнь на две прошедши трети,
Я осознал всю слепоту свою.

И с нынешней столкнувшись Украиной,
За что респект российскому ТВ,
Я увидал оскал ее звериный
И страшные рога на голове.

И осознал единым кратким мигом,
Мозгами в первый раз пошевеля,
Что триста лет под их поганым игом
Томилась наша русская земля.

Мне вспомнилась поруганная вера
И слезы наших жен и матерей,
И как Москву спалил их вождь Бандера,
По некоторым сведеньям еврей.

И ладно б только Крым хохлы отняли
У нас, благодаря хохлу Хрущу,
Но что они Христа еще распяли –
Вот этого вовек им не прощу.

Сергей Плотов

Отведи ты нас в Россию, Моисей!
Босиком хотим побегать по росе,
Чтоб духовность обрести при РПЦ
И при прочем перманентном пиздеце.
Будет всё у нас там миром да ладом -
Назовут, возможно, пару раз «жидом»
Да ударят кистенём в ночной тиши
Не со зла, а от загадочной души.
Нам в брюсселях опостылело уже.
Призрак бродит по Европе в парандже –
Портит девок да взрывает парижан.
Ну их нафиг! Мы хотим в Биробиджан!
Поводи нас, Моисей, среди снегов.
Дай команду: Ну-ка, let my people go!
Отведи в страну, где лён и соловей.
В кои веки мы понадобились ей!
У неё ж теперь кругом одни враги –
Украинцы, турки, чурки да ИГИЛ!
А евреи нынче – вроде бы друзья.
Мы ж и сами понимаем – так нельзя.
До России добрести нам хватит сил,
Раз уж лично ВВП нас пригласил.
Чтобы было, на кого списать вину.
Чтобы было, от кого спасать страну.

Русские Таврии встали. ( из стихотворения))))

     Рост цен, нет света и воды, куда бы не обратился - стой в очереди. Аксенов национализирует все, что плохо лежит и при этом говорит о привлекательности Крыма для инвесторов. Какой полоумный инвестор придет в Крым? Не знаю. Аресты татар и объявления в прессе: "Просим сообщать обо всех замеченных нарушениях"(!)
     Это так называемые "структуры" стараются. И представьте, нашлись и горячо откликнувшиеся сексоты. Воспрянули духом, встрепенулись. И начали писать в том числе и в редакции крымских газет.
Вот что пишет редактор "Крымских известий": "Один дедуля из Красногвардейского района шлет на мое имя три толстых конверта в неделю, отчаянно тоскует по сталинским временам, «когда высылали на Соловки за три уведенных колхозных колоска», вероятно, рассчитывая, что я сталинскую эпоху возрожу. Между прыгающими строчками — схемы, стрелки. Так он вычерчивает дорожную карту, объясняющую, откуда у процветавшего в СССР главы совхозного правления поля, угодья, дачи. Главы уже нет в живых, но детки-то, детки пользуются былым народным добром. Невестки ежедневно меняют платья.

— Срочно займитесь Иван Иванычем Ивановым, — в телефонной трубке скрежет уставшего изношенного металла. — У него стаж на два года меньше, чем у меня, а за январь обогатился на 132 рубля. Индексировали пенсию. За что?"

Кроме писем с жалобами в редакцию присылают стихи и песни о Путине и России.
Вот прочла на сайте "Крымских известий".

Хмуро врезаясь в майданно-февральское крошево,
Русские Таврии встали.
И плечи расправили маршево!
И покатилось, как эхо: Россия! С Россией мы!
…Ночи бессонные …ложь в новостях …ополчение.
Намертво пальцы на древке свело.
Там, где синее
С красным и белым.
И утром над храмом свечение.
А за Чонгарским порогом, пьянея от злобы и споров,
Рвали иуды на доллары
Русь Неделимую!
И наблюдала стыдливо Европа Раздоров
За простодушием рабским и рабским бессилием.
Шагом Андреевским Таврии камни отмечены.
Флагом Андреевским подвиги наши овеяны.
В храмах в годину лихую ставили свечи мы.
Вот и взошло то, что было отцами посеяно.
Крымской весной растревожены, почки расплавились.
Свежесть травы — отголоском несмелого грома.
Как же тут дышится! Вежливых месяцев таинство.
Ты долгожданна, Россия! Любима. Мы дома.

     Так вот оказывается что это было в феврале прошлого года! В Крыму было "Вежливых месяцев таинство!" Понятно за что россияне сейчас страдают. За таинство! Даже не за Путина и Россию. А за сакральное таинство. Тогда все понятно.

     Автор стихов Светлана Литвинова, учитель русского языка и литературы феодосийской специализированной школы № 1 им. Д. Карбышева.

     Одно утешило, товарно-денежные отношения никто не отменял, поэтому в комментах к колонке о сексотах появилась такая запись. Орфография автора сохранена)))
"По мело возмущаться- привычка всех журналистов. А вот туже Гончарову изобличить в обмане- кишка тонка. Или не в курсе, что учителей обманули и не заплатили за половину января, в нарушение Трудового Кодекса РФ?"

http://crimiz.ru/index.php/2011-03-13-12-08-25/17939-l-r-l-r
http://crimiz.ru/index.php/2011-03-13-12-08-25/17948-2015-02-16-07-57-12

(no subject)

В фбуке познакомилась с Ольгой Идельсон, журналисткой из Самары. Довольно часто публикует на своей стене стихи. Стихи прекрасные- Ахматовой, Володина, Высоцкого и других поэтов. Я решила, что не стоит упускать такой шанс и  теперь буду изредка публиковать стихи от Ольги Идельсон.

Погода, плохая погода,
неуравновешенный век.
Мы вниз опускались полгода,
а где же полгода, чтоб вверх?
Запросы покорно понизив,
согласны на осень, на снег...
На разные беды — полжизни.
А где же полжизни на смех?

Александр Володин.

Литература как социальная антропология

В продолжение предыдущего поста "У русской литературы закончился срок годности" предлагаю прочесть отрывки из эссе Иосифа Бродского "Катастрофы в воздухе".
Написано в 1984 году, а как актуально и злободневно для сегодняшнего дня. И по части русской прозы, и по части состояния российского общества.

   «Благодаря объему и качеству русской прозы 19 века возникло и широко распространилось убеждение, что великая русская литература прошлого столетия автоматически, в силу чистой инерции, перекочевала в нынешнее. На протяжении десятилетий там и сям раздавались голоса, возводящие того или иного автора в ранг Великого Русского писателя, продолжателя традиции. Голоса раздавались как в советской официальной среде, так и в среде самой интеллигенции с частотой, равнявшейся примерно двум великим писателям в десятилетие.
   За одни лишь послевоенные годы - которые, к счастью, продолжаются до сих пор - воздух был сотрясен как минимум полудюжиной имен. Конец 40-х был отмечен именем Михаила Зощенко, 50-е начались с заново открытого Бабеля. Затем наступила оттепель, и венец был временно возложен на Владимира Дудинцева за его "Не хлебом единым". 60-е почти поровну поделили между собой "Доктор Живаго" Бориса Пастернака и возрожденный Булгаков. Большая часть 70-х очевидно принадлежит Солженицыну, что касается нынешнего десятилетия, то теперь в моде деревенщики, и чаще других произносится имя Валентина Распутина.
     Официальные круги - надо отдать им должное - оказались, однако, более постоянными в своих привязанностях. На протяжении почти пятидесяти лет они продолжали стоять на своем, неизменно выдвигая Михаила Шолохова. Упорство окупилось - точнее, окупился громадный судостроительный заказ, размещенный в Швеции, - и в 1965 году Шолохов получил Нобелевскую премию. И все же, при всех этих затратах, при всей мускульной мощи государства, с одной стороны, и разгоряченных метаниях интеллигенции, с другой, вакуум, проецируемый великой русской прозой прошлого столетия в наше, судя по всему, не заполняется. С каждым уходящим годом он расширяется; и сегодня, когда столетие подходит к концу, все более настойчиво возникает подозрение, что Россия может покинуть 20 век, не оставив великой прозы.
     Перспектива эта трагична, и русскому человеку незачем лихорадочно озираться в поисках виноватого: виноватые повсюду, ибо вина лежит на государстве. Его вездесущая длань сокрушила лучших и низвела оставшихся второразрядных, сдавив им горло, до абсолютной посредственности. Еще более далеко идущие и более катастрофические последствия имело создание упомянутым государством нового общественного порядка, описание или даже критика которого сами по себе опускают литературу до уровня социальной антропологии. Ну допустим, даже это можно было бы стерпеть, позволь государство писателю в его палитре обращаться к индивидуальной или коллективной памяти о предыдущей, то есть брошенной, цивилизации, пусть даже не в качестве непосредственных отсылок, но хотя бы в виде стилистических экспериментов. Запрет на эти вещи привел к тому, что русская проза стремительно выродилась в портрет дебила, льстящий его наружности. Пещерный житель принялся изображать пещеру; усмотреть в этом признаки искусства можно было лишь потому, что на стене она выглядела более просторной и была лучше освещена, чем в действительности. Кроме того, в ней было больше животных и тракторов.

  Эта вещь называлась «социалистический реализм», и в наши дни она подвергается всеобщему осмеянию. Но, как это часто бывает с иронией, осмеяние в данном случае мешает осознать, как могло случиться, что меньше чем за пятьдесят лет литература скатилась от Достоевского до уровня Бубеннова, Павленко и им подобных. Был ли этот провал следствием нового социального порядка, следствием национальной катастрофы, которая в кратчайший срок низвела умственные способности человека до уровня, на котором потребление отбросов сделалось инстинктивным?»


«Если искусство чему то и учит человека, так это – уподобиться искусству, а не другим людям. Ведь если и есть у людей шанс стать чем-то, кроме как жертвами или палачами своего времени, то заключается он в немедленном отклике на эти вот две последние строки из стихотворения Рильке «Торс Аполлона" :

    …этот торс кричит тебе каждой мышцей:

    - Ты жить обязан по-другому!

   И именно здесь терпит поражение русская проза нашего века. Завороженная масштабами трагедии, постигшей нацию, она расчесывает свои раны, не находя в себе сил выйти за пределы этого опыта – ни философски, ни стилистически. Сколь бы ни был суров чей-либо приговор существующей политической системе, он всегда оформляется в расползающиеся периоды религиозной гуманистической риторики в духе конца века. Сколь бы ядовито саркастическим ни был автор, мишень его сарказма всегда находится вовне, это – система и власти предержащие. Всегда воспевается человек, и присущее ему от рождения доброе начало всегда рассматривается как залог конечного поражения зла. Отрешенность – всегда добродетель и любезная сердцу тема, хотя бы в силу бесконечности накопленных примеров.

  

  В век, который читал Пруста, Кафку, Джойса, Музиля, Свево, Фолкнера, Беккета и т.д., именно эти качества вынуждают высокомерно зевающего русского хвататься за детективный роман или за книжку зарубежного автора – чеха, поляка, венгра, англичанина, индийца. Но именно эти же самые качества радуют глаз многих литературных ученых мужей Запада, оплакивающих прискорбное состояние романа в родной словесности и туманно и недвусмысленно намекающих на аспекты страдания, благотворные для словесных искусств. Это может прозвучать как парадокс, но по самым разным причинам (главная из которых – скудная культурная диета, на которой держат народ уже более полувека) вкусы читающей русской публики намного менее консервативны, нежели у ораторов, выступающих от имени западного читателя. Для этих последних – по-видимому, пресытившихся модернистской отстраненностью, экспериментами, абсурдом и т.п.,- русская проза 20 века, в особенности проза послевоенного периода, - это отдохновение, глоток свежего воздуха, и они выражают бурные восторги по поводу русской души и подолгу рассуждают про традиционные ценности русской литературы, про живое наследие религиозного гуманизма 19 века, про все то хорошее, что он принес в русскую словесность, и – позволю себе процитировать, - «про суровый дух русского православия».

   Какие бы корыстные цели люди такого сорта ни преследовали и в какой компании при этом ни оказывались, главное здесь в том, что религиозный гуманизм есть действительно наследие. Но наследие не столько собственно 19 века, сколько общего духа примирения, оправдания существующего порядка на самом высоком, предпочтительно духовно-церковном уровне, присущем русскому мироощущению и русскому культурному опыту как таковому. Без преувеличений можно утверждать, что ни один писатель в русской истории не свободен от этого ощущения, приписывающего Божественному Провидению самые чудовищные вещи и считающего их автоматически подлежащими человеческому прощению. Проблема с этой, в общем, привлекательной позицией заключается в том, что ее полностью разделяет также и тайная полиция, и что именно на нее, как на убедительное оправдание своей деятельности, могли бы в Судный день сослаться ее сотрудники».

«Печальная истина заключается в том, русская проза переживает метафизический спад уже достаточно долгое время, с того самого момента, как она породила Толстого, который воспринял идею искусства, отражающего действительность, все же чересчур буквально, и в тени которого по сей день вяло корчатся придаточные предложения русской прозы».

   «Ни по части изобретательности, ни по части мировоззрения ничего качественно нового нынешняя русская проза не предлагает. Самое глубинное ее ощущение на нынешний день заключается в том, что сущность мира есть зло, а государство – всего лишь слепое, хотя и необязательно тупое, его орудие. Самый авангардистский ее прием – поток сознания, ее самая жгучая амбиция – пробить в печать эротику и мат – увы, не ради печати, а ради борьбы за дело реализма. Глубоко фундаменталистская по своим ценностям, она использует стилистические приемы, главная прелесть которых – в их привычной солидности. Короче говоря, она ориентирована на классические образцы. Но здесь кроется закавыка.

  В основе этого понятия – классических образцов - лежит идея человека как мера всех вещей. Привязать их к конкретному историческому моменту – скажем, к викторианской эпохе, - значит перечеркнуть психологическое развитие нашего биологического вида. Это, как минимум, похоже на утверждение, что в 17 веке человек испытывал голод острее, чем его сегодняшний потомок. Таким образом, дуя в свою дуду про традиционные ценности русской прозы, про ее «суровый дух православия» и прочая и прочая, критический цех предлагает нам судить прозу по образцам, которые являются не столько классическими, сколько вчерашними. Произведения искусства всегда есть продукт своего времени, и судить его следует по образцам его времени, как минимум по образцам его столетия».

«Сколь бы бессердечно это ни прозвучало, состояние, в котором пребывает сегодня русская проза, - дело ее собственных рук, печально, что она продлевает это состояние, оставаясь такой как есть. Поэтому поминать здесь политику – оксюморон, точнее порочный круг, ибо политика заполняет вакуум, как раз искусством и оставленный в умах и сердцах людей».
 

Как вам такое мнение?

Александр Невзоров. У русской литературы закончился срок годности.
Мы слышим плач толстых министров, черносотенцев и филологических дам — они очень сожалеют, что дети не читают.

Никто не задался вопросом: а что, собственно говоря, этим детям читать? Классику? А почему ее надо читать? Почему надо употреблять продукт, у которого явно закончился срок годности? Почему до сих пор никто не хочет называть вещи своими именами?

Богоискательская истерика Достоевского имеет к сегодняшнему дню такое же отношение, как шумерские глиняные таблички. Пафосное, мучительное, многословное фэнтези Толстого о войне 1812 тоже свое отжило. В этом жанре появились образцы и поинтереснее. Тема многолетних предсовокупительных терзаний самок в кринолинах тоже сегодня особого интереса не представляет.

Collapse )

http://www.snob.ru/profile/20736/blog/76791

Сталин Пушкина листал,

суть его понять старался,
но магический кристалл
непрозрачным оставался.

Что увидишь сквозь него
даже острым глазом горца?
Тьму — и больше ничего,
но не душу стихотворца.

Чем он покорял народ,
если тот из тьмы и света
гимны светлые поет
в честь погибшего поэта?

Да, скрипя своим пером,
чем он потрафлял народу?
Тем, что воспевал свободу?..
Но, обласканный царем,
слыл оппозиционером,
был для юношей примером
и погиб в тридцать седьмом!

Снова этот год проклятый,
ставший символом уже!
Был бы, скажем, тридцать пятый —
было б легче на душе.

Может, он — шпион английский,
если с Байроном дружил?
Находил усладу в риске —
вот и голову сложил...

Впрочем, может, был агентом
эфиопского царя?..
Жил, писал о том и этом,
эпиграммами соря...

Над Москвой висела полночь,
стыла узкая кровать.
Но Иосиф Виссарьоныч
не ложился почивать.

Всё он мог: и то, и это,
расстрелять, загнать в тюрьму,
только вольный дух поэта
неподвластен был ему.

Он в загадках заблудился
так, что тошно самому...
И тогда распорядился
вызвать Берия к нему.

Булат Окуджава
1979

Графика Морица Эшера, стихи Валерия Брюсова

магическое зеркало

Недавно открыла для себя потрясающий мир Морица Эшера, в котором драконы могут стать явью.
Мне показалось, что по настроению графика Эшера, соединяющая изобразительное искусство, математику, психоанализ и философию очень близка по настроению символизму многих стихов  Валерия Брюсова.

Например, "Магическое зеркало" Эшера, где каждый из дракончиков видит лишь свое отражение в зеркале, предполагая, что именно его половинка пространства и есть целое.
Литография "Три мира" это как другая Вселенная, в которой существуют другие живые существа на Земле. Мы видим и слышим со многими из них в разных диапазонах. И может быть, печально глядящая рыба сочувствует нашему скромному пониманию таинства Жизни?

три мира
Три мира

Мучительный дар даровали мне боги,
Поставив меня на таинственной грани.
И вот я блуждаю в безумной тревоге,
И вот я томлюсь от больных ожиданий.

Нездешнего мира мне слышатся звуки,
Шаги эвменид и пророчества ламий...
Но тщетно с мольбой простираю я руки,
Невидимо стены стоят между нами.

Земля мне чужда, небеса недоступны,
Мечты навсегда, навсегда невозможны.
Мои упованья пред небом преступны,
Мои вдохновенья пред небом ничтожны!

Или гравюра "День и ночь". "Среди солнца и света рождаются образы тьмы. Или, напротив, лучи света, рождаются на границе темного царства. Нет четкой грани. Одна субстанция проникает в другую. Свет и тьма, порядок и хаос. Наверно, художнику интересно было бы узнать, что во множестве случаев нелинейная динамика утверждает, что порядок и хаос оказываются неразрывно связаны. Хаос на одних масштабах может порождать упорядоченность на других и, напротив, хаос в некоторых своих проявлениях выступает как сверхсложная организация".

день и ночь
День и ночь

"Метаморфозы" Эшера. Здесь конкретная реалистичная картинка со множеством деталей, постепенно меняя облик, становится абстрактным символом. И затем вновь возвращается к исходной точке. Трудно оторваться от разглядывания переходов одних форм и сущностей в другие.

метаморфозы
Метаморфозы

Мечтатели, сибиллы и пророки
Дорогами, запретными для мысли,
Проникли — вне сознания — далеко,
Туда, где светят царственные числа.

Предчувствие разоблачает тайны,
Проводником нелицемерным светит:
Едва откроется намек случайный,
Объемлет нас непересказный трепет.

Вам поклоняюсь, вас желаю, числа!
Свободные, бесплотные, как тени,
Вы радугой связующей повисли
К раздумиям с вершины вдохновенья!

И, наконец, его литография "Относительность".
Где одновременно существуют  три разнонаправленные силы тяжести. Парадоксальный мир, где все не логично и, казалось бы, бесцельно. Но это на первый взгляд.  Произведения Эшера не строят логической цепи и не иллюстрируют реальность. Они предвосхищают и имеют дело с предчувствием будущего.

Похоже, что Эшер боялся высоты, так как в очень многих его работах присутствуют лестницы.  В Википедии перечисляются произведения в которых используется образ литографии "Относительности". Могу добавить от себя еще одну. Это фильм Хичкока "Вертиго"(Головокружение). Помните, там главный герой побеждает свой страх высоты в одной из последних сцен и лестница там, как прошлое, которое мешает и мучает героя. Не думаю, что Хичкок использовал именно работу Эшера, скорее это просто созвучие темы.

относительность
Относительность

Мы бродим в неконченом здании
По шатким, дрожащим лесам,
В каком-то тупом ожидании,
Не веря вечерним часам.

Бессвязные, странные лопасти
Нам путь отрезают... мы ждем.
Мы видим бездонные пропасти
За нашим неверным путем.

Оконные встретив пробоины,
Мы робко в пространства глядим:
Над крышами крыши надстроены,
Безмолвие, холод и дым.

Нам страшны размеры громадные
Безвестной растущей тюрьмы.
Над безднами, жалкие, жадные,
Стоим, зачарованы, мы.

Но первые плотные лестницы,
Ведущие к балкам, во мрак,
Встают как безмолвные вестницы,
Встают как таинственный знак!

Здесь будут проходы и комнаты!
Здесь стены задвинутся сплошь!
О думы упорные, вспомните!
Вы только забыли чертеж!

Свершится, что вами замыслено.
Громада до неба взойдет
И в глуби, разумно расчисленной.
Замкнет человеческий род.

И вот почему - в ожидании
Не верим мы темным часам:
Мы бродим в неконченом здании,
Мы бродим по шатким лесам!


Однажды мне позвонила одна дама и сказала:
«Господин Эшер, я восхищаюсь Вашими произведениями. В Вашем произведении „Рептилиии“ мне представляется реинкарнация».
Я ответил:
«Мадам, если Вы это видите, то это так и есть».

Использованы работы художника М.К.Эшер http://mcesher.ru/
http://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%AD%D1%88%D0%B5%D1%80,_%D0%9C%D0%B0%D1%83%D1%80%D0%B8%D1%86_%D0%9A%D0%BE%D1%80%D0%BD%D0%B5%D0%BB%D0%B8%D1%81
http://dragonet.narod.ru/illustrat/esher.html
и стихотворения Валерия Брюсова "Мучительный дар", "Числа", "В неконченом здании".

Русские и украинцы - братья?????

Андрей Шмалько - был у нас такой смешной ассистент на кафедре древнего мира и средних веков в ХГУ. Его любили и над ним незлобно подшучивали. А спустя какое-то время оказалось, что Андрей Валентинов, известный фантаст и лауреат всяких премий, и есть наш смешной Шмалько.
Этот текст Андрей написал на фоне тотальной бандерофобии коллег-фантастов.

Отчаяние

Такого отчаяния я не чувствовал, даже когда умерла мама.

Сегодня Харьков казался тихим, спокойным и даже безмятежным. Ни толп, ни патрулей, ни флагов, возле администрации, где недавно убивали, уже успели навести марафет. Георгиевские ленточки, и те пропали, увидел лишь одну, на старой кошёлке, уже много лет продающей коммунистическую макулатуру. Разве что в разговорах, то слева, то справа, обрывками: «бандеры…», «бандерлоги…», «хахлы…»

Я ничего не могу сделать! Ничего! Говорят, оружие писателя – слово. Ерунда, у писателя нет оружия, он ни с кем не воюет. У хирурга есть скальпель, вещь тоже острая и опасная, но его работа – не резать людей, а спасать. Слово – оружие пропагандистов, орущих в мегафоны: «Рус, сдавайс! Поучишь белый булка!»

А вокруг радостный вой, умильное предвкушение: убей хахла, убей страну!

Оружие писателя - слово, говорите? Ну, пусть, но слово – не крик. А сейчас время крика, дикого ора - такого, что телевизор включать жутко. Слово? Пожалуйста! Как прикажете начать? «Люди доброй воли! К вам обращаюсь, я, Андрей Валентинович Шмалько, 1958 года рождения, известный, как Андрей Валентинов…»

Ответ я уже слышу. Не слово – дикий, захлебывающийся хохот. Так его, хахла! Какой смишной хахол! Пейсатель! Прозаик? Про заек?

Бей хахлофф!!!!

Орать будет не просто сонмище злобных мудаков, именуемое «интернетом», коллективное бессознательное нашей Прекрасной эпохи. В хор вступят хорошо знакомые мне люди, уже успевшие отметиться по полной программе.

Скажи, Саша Громов, тебе будет приятно, когда нас станут убивать? Ведь ты ненавидишь украинцев. А я, знаешь, украинец. У меня есть несколько книг с твоими автографами. Кому их завещать?

Скажи, Лёва Вершинин, тебе выйдет премия, когда убьют еще нескольких харьковчан? Пока убили только троих, для премии маловато. Ты хорошо объяснил в своей «Фолькише Беобахтер», что украинцев убивать нужно чаще и больше. Я тебя не так понял? Не убивать, а просто бить арматурой? Уточнение принимается.

Лазарчук! Андрей! Ты же врач! Помнишь, в Москве, на «Росконе», мне поплохело, а ты меня за пять минут на ноги поставил? Мне сейчас куда хуже, но ты мне не станешь помогать, ты ведь ненавидишь Украину и украинцев. А я, знаешь, украинец.

К Сереже Лукьяненко обращаться не имеет смысла. Ныне это просто неодушевленный кусок гавна.

Я знаю, что вы мне ответите, ребята, когда отхохочетесь и слезы утрете. Тебя, хахол, никто убивать не собирается. Просто введем войска, аннексируем, унизим. Подумаешь, Родины лишим! Какая херня! Украины, как известно, не существует, а хахлов выдумал австрийский генеральный штаб.

И я ничего не смогу сделать!

Фронта не будет, страну никто не решится защищать. Нас даже не станут расстреливать, а просто будут плевать в лицо. Бывшие братья по Фэндому, вы тоже присоединитесь? О чем спрашиваю? Уже очередь стоит.

Вы, говорили, что украинцы и русские – братья. Вы говорили, что русские и украинцы – один народ. Так кого вы собираетесь давить? Самих себя? Ах, да, конечно! Бандерлогов!

А еще говорят, что нужно молчать. А еще говорят, что тиражи. А я еще говорят, что кусок гавна будет запрещать издаваться в РФ. А еще говорят, что в Калифорнии хорошо. А еще говорят, что Партенит теперь – не Украина. А еще говорят, что на брюхе – безопаснее.

А самый умный шепнет: какая, мол, разница? Ты же пейсатель, а шлепать по клавишам можно при любом режиме, даже когда чужие патрули за окном.

Смирись, корвалолу выпей, народ не смеши!

Наверно, я найду выход. Но сейчас, когда безнадежный день сменился безнадежным вечером, я не чувствую ничего, кроме отчаяния.

Вам смешно? Так смейтесь!